You are viewing ![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.2){kind=small}
susanchik's journal
You are viewing susanchik's journal
|
|||||||
 |
|
|
|||||
|
Susanna Chernobrova's Journal  Я немного уже писала про Регину, мою няню. Я звала ее Регой.Рега появилась у нас, когда надо было водить меня в школу и прожила в "девичьей"за кухней до самой моей свадьбы. Рома ее еще застал. Нам было чуть за двадцать, когда мы поженились, и у нас было много знакомых и друзей. Телефон звонил, не переставая. Когда Рега снимала телефонную трубку и слышала женский голос, она возмущалась: "ко юс шейт званиет, виньш тачу ир прецетс цилвекс!" ( что вы тут названиваете, он же женатый человек!" В голове у Реги была невероятная каша. Каша состояла из веры в Бога, любви к Сталину и патриотизма. На шахматных турнирах, ничего в шахматах не понимая, она болела за Гипслиса, потому что он был латыш. Смерть Сталина Рега оплакивала, и я, первоклассница, рыдала вместе с ней. Родители почему-то не плакали, а молча переглядывались, слушая про дыхание Чейн-Стокса. Я недоумевала, видя, что они в неплохом настроении. Время было такое, что люди, как сейчас модно говорить, были "зомбированы". Им приходилось на многое закрывать глаза. Один наш друг, С. Ш. рассказал, как его,семилетнего мальчика, повели старшие братья в сорок седьмом году на публичную казнь нацистских генералов. Казнь проводилась в Риге, в Задвинье, на стадионе "Победа", куда впоследствии нас водили на митинги и демонстрации. Мальчик запомнил, как один из приговоренных перед навешиванием петли громко произнес:” ich habe recht!” (я был прав!) Current mood:  curious.
Моя страничка в Иерусалимской антологии. Есть три зала: Живопись, виртуальная живопись, графика. Картинки будут добавляться. Критика еще не вся запостена. Сусанна Черноброва - Иерусалимская Антология Current mood:  artistic.
Via mbla: Потрясающие маки: http://mbla.livejournal.com/831720.html Снимки маков (автор mbla) произвели на меня такое впечатление, что привожу стихи о них. Вопрос к mbla:: Известно ли Вам стихотворение майора Джона Маккрея “В полях Фландрии”, написанное во время Первой Мировой войны, именно благодаря ему отмечают день поминовения как “День Мака". Оно из моих любимых. IN FLANDERS FIELDS By John McCrae, May 1915 In Flanders fields the poppies blow Between the crosses, row on row, That mark our place; and in the sky The larks, still bravely singing, fly Scarce heard amid the guns below. We are the Dead. Short days ago We lived, felt dawn, saw sunset glow, Loved and were loved, and now we lie In Flanders fields. Take up our quarrel with the foe: To you from failing hands we throw The torch; be yours to hold it high. If ye break faith with us who die We shall not sleep, though poppies grow In Flanders fields. Стихотворение написано после сражения под Ипром, где впервые был применен иприт. Позволю себе привести мой вольный перевод: В полях Фландрии маки горят, Кресты и маки, за рядом ряд, На наших могилах сонные маки,, Жаворонки в небе еще звенят, Но их не слышно сквозь шум атаки. Мы Мертвые. А всего на днях Срывали маки в этих полях Любимы были, любили нас, Мы были живы. Лежим сейчас В полях Фландрии. Наш пламенный факел достался живым, Но мы их видим сквозь синий дым, Но если нас, мертвых, они предадут, То мы не уснем, хоть маки цветут В полях Фландрии. Current mood:  nostalgic.
Миха - четыре месяца: http://www.facebook.com/photo.php?f Current mood:  loved.
Не могу повторить вслед за поэтом Британишским “мне запах школы ненавистен". В восьмом классе я влюбилась в мальчика из параллельного класса, и ждала большой перемены, чтобы встретиться с ним взглядами. А в девятом написала (под влиянием Евтушенко): “Ты помнишь, деревья качались и звали на улицу нас, а мы мимоходом встречались, взбегая по лестнице в класс. Смеялись глаза из-под челки, суждения были легки, не знал ты, что я втихомолку тебе посвящала стихи”. В школу потому бежала охотно, по утрам вскакивала как на батарейках. Я перескажу своими словами пример, приведенный Юрием Михайловичем Лотманом на лекции: "Летний день, полевая кухонька. В солнечном пятне на самой передовой солдат беседует с девушкой. Идет война, тяжелые бои. А для него это лучшие мгновения жизни". Мы любим хорошие миги, где бы они не случались. Люди даже лагерь порою вспоминают охотно. При мне Илья Захарович Серман рассказывал нашему другу Гаррику Левинтону, как его с отцом Гаррика по ошибке на ночь посадили в одну камеру: "Каким это было счастьем. Как мы тогда наговорились!" Они с Ахиллой Левинтоном, филологом-германистом и автором известной песни "Стою я раз на стреме” проходили по одному делу. Я даже сборы металлолома в пятом классе любила. Это было весело. Убегала на эти сборы к ужасу моего папы, в его гимназическое сознание никак не укладывалось зачем нужно бегать по дворам в поисках ржавых железяк, тащить на каталках какие-то пучки колючей проволоки, похожие на противотанковых ежей. Он все интересовался, давно ли была прививка от столбняка. Со сбором макулатуры папа еще кое-как мирился.Будут продолжения Current mood: creative.
Чем- то нравится http://kavery.livejournal.com/2032810.h Не помню, кто рассказал мне, как питерский поэт Владимир Британишский пришел на вечер встречи выпускников. Попросили выступить.Он вышел и стал читать: Мне запах школы ненавистен! Не выветрится, хоть умри. Обоями газетных истин Оклеен череп изнутри... У меня как раз нет ненависти к школе, вспоминаю ее со смешанными чувствами. Рега должна была водить меня в школу, варить обед, репетировать со мной книксены, чтоб я достойно предстала перед дирой. Но в конце второго класса я запретила Реге меня провожать. Одноклассницы презирали тех, кого водили, как маленьких. Вначале она шла со мной, вернее за мной, до угла, за угол не заворачивала, чтоб одноклассники, не дай Бог, Регу не увидели. Я велела Реге прятаться, что было нелегко, учитывая Регин рост - 1м. 75 и массу свыше ста килограммов. Потом я вовсе отказалась от региного сопровождения. В школе было еще раздельное обучение. Школа представляла из себя странную смесь заведения для благородных девиц, “Петершуле” и сталинского учебного заведения. Это была микро-модель социума, на которой нам предстояло научиться в нем существовать. Школа оставалась женской до 54-года, потом ситуация стремительно стала меняться, и пронесся слух что с сентября будут мальчики. Их приведут из соседней шестьдесят седьмой, у которой была репутация мужской хулиганской. В школу меня записали с шести лет, я была очень мала и худа. На меня невозможно было купить школьную форму, ее сшили у портнихи Пиладзис, соседки из седьмой квартиры. Школьная врачиха на медосмотре запричитала, глядя на меня и стала просить родителей с годик подождать. Но родители умолили, и меня взяли. По домам ходиди со списками, закон о всеобщем школьном образовании соблюдали строго. Вдруг в конце августа звонок в дверь: “Здесь живет Чернобров Сусан?” Он записан в школу номер шестьдесят семь ” Я в панике и слезах заорала, что я девочка. Недоразумение, конечно, быстро разрешилось. К началу учебного 54-го года мы с нетерпением ждали мальчиков. Мой сосед и друг детства Мишка Шепс пугал меня: “Вот подожди, они придут, плохо вам будет, они всем вам покажут. Будут за косы дергать, из рогаток стрелять, с парты спихивать”. Наступило очередное 1-ое сентября. Я вошла в класс. Среди порхающих бабочками белых передничков я увидела темно-синее пятно. Это на последней парте жались друг к другу три тщедушных испуганных существа. Один из них был Ефим Гаммер, другой – Леня Гроссман, его двоюродный брат. Продолжение следует Current mood: artistic.
Мама ездила в командировки в Лиепаю и Вентспилс, родители произносили еще на довоенный лад: в Либаву, Виндаву. Оттуда она привозила елочные игрушки, говорили почему-то шепотом, что они старинные немецкие и их купили в комиссионке. Однажды в гостях я увидела самоварчик–лилипутик и стала мечтать о таком же. Мама привезла его из Виндавы – крошечный елочный самоварчик, точная копия настоящего. Позже я такой увидела в нащокинском домике. У нас жила сирота, моя двадцатилетняя тетя Сарочка. Все ее родные погибли в гетто и мама ее взяла к себе. Надо сказать, к чести моих родителей, они постоянно брали к себе кого-то жить. В послевоенное время многие выжившие ютились по углам, жилья не хватало. Но у меня всегда была своя небольшая комнатка с окнами во двор–колодец, ее никто не занимал. Во времена моего детства своя комната у ребенка – это считалась сверхбуржуазно, производило впечатление не меньше, чем обладание виллой в Ницце. До войны мамина семья занимала квартиру в доходном доме. Папе как фронтовику удалось в нее вернуться. Квартира была шестикомнатная, комнаты так называемого “гостиничного типа”, у каждой дверь выходила в коридор. Между собой комнаты тоже соединялись дверьми, но они были заделаны. Сколько себя помню, квартира всегда была набита родственниками. Т.е. это была фактически большая коммуналка, но мне это и в голову не приходило. Одну комнату всегда занимала Роза, моя нежно любимая тетка. Как только по грустной причине комната освобождалась, родители тут же селили очередного родственника. Так после смерти дедушки и бабушки к нам пришла моя тетка Фаня, вдова папиного брата Моти (Мочека), погибшего на фронте. По ювенильной привычке мы всем давали прозвища. У Фани тоже было прозвище ‘Куда “ ( с ударением на первый слог). Когда наши гости после выпитого вина случайно ошибались дверью, она испуганно вскрикивала: “Куда-куда-куда”. Комнатку за кухней, девичью, как тогда говорили, занимала вначале моя няня Рега, а потом дальний родственник, студент Павлик из Крустпилса. Фамилия его была Куток, потому комнатку мы так и звали куток. Когда он засобирался в Израиль, мы напевали ему вслед в шутку ”а я остаюся с тобою, родная моя сторона”, не подозревая, что лет через двадцать и мы последуем его примеру. Родители селили реабилитированных родственников, возвращавшихся из сибирских ссылок – семью маминого брата Али Розенталя, двоюродного брата Леона Соломоновича Розенталя со старшим сыном Рафаилом. Сарочка прожила у нас до самой своей свадьбы. Ей было чуть за двадцать, но она казалась мне взрослой дамой. Она училась в кулинарном училище и иногда приносила докторскую колбасу. Бутерброды с докторской колбасой и чай – лакомство. Я, четырехлетняя, бежала со всех ног по коридору к входным дверям с криком: “Сарочка! Ты принесла еду?”. Была еще одна мечта: о колокольчике на елку. Сарочка его раздобыла. Но потом возвращалась с учебы в техникуме, и в троллейбусной давке колокольчик раздавили. Сарочка пришла домой, горько плача. Сарочка сейчас живет в Чикаго, ни в чем не нуждается. Говорит, что каждый раз, когда вспоминает мой вопрос про еду, у нее сжимается сердце. Current mood:  anxious.
Если бы мне лет двадцать пять назад сказали, что я месяц проведу в Венеции, я бы покрутила пальцем у виска. В восемьдесят пятом году Роме позвонил один славист из Шотландии и стал приглашать в Глазго на конференцию, посвященную столетию Гумилева. В конце разговора он заключил: "Ну еще есть время подумать. "Ну, как я могу что-то объяснить этому шотландцу в юбке!," - сказал Рома, положив трубку. Вместо него поехал один славист из Иерусалима, бывший рижанин, впоследствии ставший нашим другом. Венеция всегда была призрачной мечтой советских людей. Само слово Венеция было звенящим, стеклянным, дрожащим, в искорках. Иногда к городам прикрепляют эпитеты: каменный, деревянный, пластмассовый. Венеция, конечно, стеклянная, даже хрустальная. Сравнительно небольшая Венеция представляется бесконечной из-за обилия кривых линий, переулков, лабиринтов, проходов, бесчисленных calle и salizade, но она бесконечна вглубь, а не вширь. Несмотря на обилие туристов, пребывание в ней кажется невероятной привилегией. Каждому факультету в наши времена полагалось иметь своего поэта. И у нас был такой, физматовский поэт Коля Петров. Дальнейшая его судьба мне неизвестна. Поговаривали, что вылетел с физмата и спился. Он написал стихи про Венецию, слегка наивные, очень шестидесятнические. Что-то в них есть, раз я их помню (за исключением двух строчек) столько лет. ".........Та-та-та та-та та-та-та под невесомыми мостами проходят стаи фонарей, вот- вот готовые растаять. Но мой сосед он недоспал, он зол и очень хочет чаю, он знает все наверняка, что просто город поливают. Та-та-та та-та та- та- та и сквозь тумана подвенечность я вижу, вижу все равно тебя, далекая Венеция". Current mood: creative.
В одной рецензии меня обозвали " стихийным философом интернета". Наверно, в оправдание прозвищу вспоминаются истории, связанные с компьютером. В 89 году Р. Т. пробыл в Нью-Йорке месяц. Жил у нашей подруги Наташи Червинской, читал лекции. Дети ждали, когда из знакомого им большого синего чемодана посыпятся подарки. Наступали голодные девяностые: карточная система, талоны на продукты и сигареты, пустые полки в магазинах, в углу пирамидкой одинаковые консервные банки. Когда Рома вернулся, я удивилась, что никаких подарков на этот раз не было. Но был купленный на гонорары от лекций компьпьютер. В конце 80-x начали привозить чаще всего из Америки компьютеры на продажу. Они стоили дорого, зарплата служащего за тридцать лет. Участились квартирные грабежи, за компьютер даже могли убить. Дом у нас был недружественный. Наша квартира была единственной некоммунальной, мы раздражали. Сосед - сантехник говорил нам, выпив: “А я могу вас по национальности обозвать, если хотите”. Из страха мы спрятали компьютер в шкаф, подальше от посторонних глаз. Треть шкафа он занимал. Так он и простоял у нас полтора года вплоть до отъезда в Израиль. Решили его продавать, сняли разные обертки и из компьютера посыпалось: кожаные женские перчатки, платки, игрушки, джинсовые юбки, джинсы, рубашки, куртки, ботиночки для детей - все, что нам насобирали друзья и родственники. Целое состояние. Компьютер уже не удалось дорого продать, он устарел, жизнь в шкафу его обесценила. Что-то в нем уже не включалось. Да и подбирался он не на продажу, а как учебный. То, что из него посыпалось, стоило гораздо дороже. Но Рома про начинку коробок начисто забыл. Current mood:  energetic.
|
|||||||
|
|
|
|||||
